Стихи про детдом

Ночная смена В палате три койки, на каждой — клубок, Девчонка затихла, прижавшись к стене. Шаги в коридоре — и кажется, в срок Приходит беда в этой тесной стране. «Подъём, мелюзга! — слышен грубый приказ. — Маечки вверх, трусики — вниз, на тумбняк! Нагнись, раздвинь попку руками сейчас» — И вазелин холодней, чем во мрак. Чужая твердыня вонзается в плоть, Тумбочка мокрая, слёзы рекой. Мальчишка смеётся: «Какая же голь! Кончай уже плакать, играй со щекой». Потом на колени — и в ротик бери Тот самый противный и липкий привет. Мальчишки уходят, закрыв все внутри, Осталась лишь боль и надорванный свет. В подушку уткнувшись, беззвучно она Глотает обиду и прячет свой страх. Детдом — это клетка, и ночь не одна Такая же участь в других голосах.

День рождения Димы Сегодня мальчику Диме восемь лет, Но радости в сердце, увы, уже нет. В детдоме свой праздник — не шутка, не смех: Сегодня придёт «поздравлять» его старший ковчег. Дима стоит, проглатывая слезу, Снимает штанишки в пустую грозу. Вазелин на ладошке — холодный и склизкий, И стол ожидает, как жертвенник низкий. Он гнётся, сжимаясь под тяжестью слов, Что «поздравленья» — из страха оков. Восемь лет — только цифра на сером листке, А счастье — в далёком, нездешнем мирке. Но где-то внутри, в глубине детских глаз, Теплится надежда, что выпадет шанс Узнать, что такое любовь и тепло, Чтоб сердце от счастья, как птица, влекло. А пока только слёзы да вазелин на столе, И «поздравители» входят во тьме. Но помни, Дима: ты — свет, ты — звезда, И мир не кончается здесь, никогда.

Поздравление Дима сегодня не ждёт торта — Лишь старших шаги у дверей. Ему исполняется восемь, Но слёзы текут всё быстрей. Разделся — трусы на пол бросил, Вазелин в кулаке затаил. Он знает: сейчас будут гости, И каждый — как острый кинжал. На стол он ложится, сгибаясь, Дрожат худенькие плечи. «Поздравят» — и вновь, задыхаясь, Он выйдет из этой встречи. Но мальчик — не вещь, не игрушка, Он — жизнь, что должна расцвести. Пусть слёзы и боль — по заслугам, Но верю: он сможет уйти. Наступит когда-то день ясный, И Дима забудет тот страх. А пока — лишь момент безобразный В чужих, равнодушных руках.

День рождения Сегодня мальчику исполнилось восемь, Но радости нет, только горечь и дрожь. В детдоме не празднуют — просят принести, И Дима готовится к страшной «посте». Он снимает рубашку, дрожат пальцы рук, Слёзы катятся градом, стирая испуг. Вазелин холодком прожигает ладонь, А в горле — комок и застывшая боль. Он в трусах перед зеркалом — мальчик-солдат, Только битва иная: накрыть этот «сад». Старшики уже близко, их шаги слышны, Дима гонит виденья проклятой войны. Он ложится на стол, как на жертвенный камень, Закрывает глаза, замирает, как пламень. Лишь надежда теплится: может, пройдёт, Но дверь открывается — и ад настаёт.

Восемь лет Восемь лет — невеликая дата, Только Диме не светит торжеств. Вместо торта и шумного брата — Липкий страх и удушливый трепет. Он разделся, как велено, молча, На коленях — дрожание рук. Вазелин на ладонях — как помощь, Чтобы легче стерпеть этот звук. Звук шагов по коридору глухому, Смех и грубые, злые слова. Дима сжался, готовый к былому, Всё внутри замертво, едва… Восемь лет — время слёз и смирения, Вместо детства — сплошная беда. Кто-то скажет: «Всё к лучшему, Дима», — Но не знает, как падает звезда.

Шёпот в тишине Ночью в детдоме, где спят малыши, Входят вдруг старшие, тени в тиши. «Дима, вставай. Сними всё с себя. Мы ждём за порогом, идём не любя». Мальчики смотрят — в глазах их испуг, Плачет от страха мальчишка-друг. Голый, раздетый уходит во тьму, Сжав кулаки, покоряясь тому. Час пролетел — и в дверях он стоит, Слёзы по щёчкам, душа не болит?.. Падает в койку, свернувшись в клубок, Губы дрожат, и не слышен звонок. «Дим, расскажи, что они там с тобой? Что они сделали? Кто здесь чужой?» Шёпотом тихим, в надломленной тьме: «Делали девочкой, братцы, по мне».

Разбитая душа Ночь наступает. В палате темно. Старшие входят — им всё решено. «Дима, вставай, сними всё донага, Будет послушным твоя тишина». Взгляды мальчишек — сочувствие, боль. Димка идёт, сняв последнюю роль. Хрупкая спина исчезает в проём, Сердце щемит, будто в ножах остриём. Час ожиданий — и мальчик в слезах, Плачет навзрыд, утопая в мечтах. Гладит подушку, сжимает край простыни, Спрашивать страшно — правды не вынести. «Дима, что было? Скажи, не молчи!» Голос сипящий, как плач в ночи: «Делали девочкой, братцы, меня… Нет больше сына — лишь горькая тень».

Тени приюта В кафельных стенах, где плесень и сырость, Два силуэта скользят в полумраке. Мальчик дрожит, что когда-то родился, Старший диктует — он властен во мраке. Губки ребенка, покорно открыты, Скользят по желанью, что старше стократ. Ручки ласкают яичек забытых, Словно приютский неведомый ад. Воздух спермы смешался с уриной, Старший кончает, сжимая висок. Мальчик глотает — он жертвой скотины, Взгляд его пуст, на душе — лишь песок. «Всё?» — шепчет он, одеваясь поспешно, «Мне можно уйти?» — голос тих, точно мышь. Старший кивает, и вновь безутешно Детство теряет небесную тишь.

Игры в темноте Плитка казенная, тусклая лампа, Тени играют на стылых стенах. Младший коленями давит на лампу, Старший диктует — как будто в пленах. Губки мальчика, нежные, детские, Член старшины принимают в свой плен. Ручки ласкают владения ветхие, Возрастной ценз здесь — забытый совсем. Брызжет сперма, словно расплата, Мальчик глотает, не смея дышать. «Это всё?» — шепчет, как будто щенята, «Можно одеться?» — не смеет сбежать. Взгляд исподлобья, мольба в каждой фразе, Старший кивает — разрешено. Тело мальца оставляет в зарази Свет выключает, уходит в окно.

Ночной гость В палате тихо, слышен только храп, Но старший мальчик встал, в глазах — закат. Он выбирает младшего из лап, И сонный мир становится не в лад. Сдирает майку, трусы — всё долой, Команда «на живот» — и дрожь по коже. Ложится сверху, дышит он с тобой, И тело входит, хоть на слёзы похоже. Медлительно, как змея под луной, Вторгается в запретную границу. Ты плачешь, сжав подушку головой, А он спешит свой торговать пшеницу. Без права крика, без надежды на свет, В палате детской — свой отдельный ад. И каждый день узнает свой ответ: Кого сегодня старший будет рад.

Тени коридоров В темных коридорах детского дома, Где тишина лишь слезы прячет в пол, Старшие — волки, дети — солома, Стон в подушку, сжатый в комок. Здесь не услышат, здесь не спасут, Здесь каждый день — та же петля, Младшие плачут, старшие ждут, Чтоб сорвать, что оставит хрипя. Взгляд у двери — пустой и немой, Слезы в подушку, боль в тишине. Помощи нет, лишь страх за стеной, Детство сгорело в проклятом огне. Кровь на простынях, синяк на руке, Память — как нож, что в спину вошел. Сжатые зубы, слова вдалеке: «Потерпи, завтра будет…» — и пол. Нет в этом мире для них уголка, Где можно просто ребенком быть. Нет в этом аде ни силы, ни дня, Только бы ночь эту пережить.

Сломанные крылья Ночь опускается, как приговор, В спальне ребячьей — ни звука, ни сна. Старшие тени крадутся в коридор, Маленьким душам не будет весна. Шепот и крик, задушенный вмиг, Сжатые в кулак простыни, подушка — стена. Здесь не поможет ни крик, ни язык: Правда изранена, сила — страшна. Кто-то в углу замирает, как мышь, Кто-то уже не поднимет глаза. Взрослые спят, и ребенок молчит, Словно сломалась у неба струна. Каждый рассвет будет горше и злей, В сердце — осколки разбитых зеркал. Нет у них детства, нет больше друзей, Только в кроватку вползает скандал. Тише, малыш, я хочу закричать, Только не слышит никто — ночь глуха. Только бы выжить и не потерять Память и душу у этого греха.

Ночь в казенном доме В казенном доме ночь темна, Мальчишка плачет у окна. Но старшие ведут его В уборную, где нет родства. «Разденься, встань на колени тут», — Приказы грубые текут. Он снял майку, трусы долой, Стоит нагой перед толпой. «Соси!» — и давят на затылок, А мальчик тонок, хрупок, пылок. Он плачет, маму зовет, Но эхо лишь в ответ поет. Потом сгибают над унитазом, Вводят свой «писюн» с приказом. Малыш кричит, но стены глухи, Молчат бездушные старухи. Никто не слышит детский крик, В казенном доме — адский миг. Усни, малыш, в своей беде, Настанет утро — быть беде.

Слезы в темноте Ночной туалет — их логово зла, Туда привели малыша со двора. «Снимай всё!» — команда, и вот он раздет, Дрожит, будто лист, и не видит просвет. На колени поставили, гол и босой, «Теперь ты работай!» — смеются толпой. Он губы сжимает, в глазах только страх, А в горле — комок, и молитва на устах. Потом наклонили над грязным ведром, И писк его тонет в жестоком «потом». Он плачет и шепчет: «Мамуля, приди!» Но коридор эхо крадет впереди. Кафельные плитки хранят его стон, Никто не придет, не услышит писк он. Здесь каждый оставлен и каждый один, В казенных стенах — ледяная руина. Закончилось всё, но не кончилась боль, Малыш, ты запомнишь свою эту роль. Лишь в памяти детство — кошмарный кино, Где ночь в туалете длится давно.