Философская лирика

Бездна между нами Я здесь, я рядом — ты со мной, Но бездна нас разделила вновь. Боюсь прижаться в час ночной К тебе, чья спит в тиши любовь. Мне не хватает добрых слов, Тепла, участия, тебя. Но гордость держит — я готов Шептать «любил», не «люблю» грубя.

Откликнись Разбуди меня, вырви из тьмы, Ответь, умоляю, скорей. Не дай утонуть в этом море зимы Среди почерневших ветвей. Пусть голос твой станет маяком в тишине, Где каждый порыв заметён. Я жду твоего появленья во сне, Где тает тревожный наш сон. Ветра унесли всё, что было тепло, Осталась лишь стужа и лед. Но сердце надеется: может, взошло То солнце, что снова спасет? Я вглядываюсь в эту серую гладь, Где каждый шаг — как ответ. Верни мне способность опять доверять, Открой запылённый свой свет. И если услышишь мой тихий призыв, Сквозь шум ледяных облаков, Разрушь этот плен, этот холодный изгиб, Где спрятан последний мой зов.

Крик не сказанных слов А поверх седых облаков Отблеск не сгоревших костров — День уходящей ночи, Крик не сказанных слов. Души изболевшейся рев, Слово — огонь, монолит. Время — текучий песок, Память — забытый гранит. Мы у костра, но без сил Пламя взметнуть до звезды. Ветер остыл — и застыл Отзвук грядущей беды. Горлом — свинцовая тишь, Взгляд — в пустоту, без слезы. Ты ли со мной говоришь Шорохом первой грозы? Или то пепел ночей, Серой осевший на грудь? Слово — огонь, но ничей Не озарит он мой путь. Только надрывная тишь, Только седые стога. Ты ли мне: «Ты не молчишь»? Или то ночи строка?

Отблеск не сказанных слов А поверх седых облаков Отблеск не сгоревших костров — День уходящей ночи, Крик не сказанных слов. Души изболевшейся рев, Слово — огонь, пустота. В венах — расплавленный свинец, В сердце — глухая черта. Мы догораем во тьме, Пепел роняя на снег. Стынет рассвет в тишине — Наших прощаний оберег. Только бы вспомнить: зачем Мы разучились молчать? Ветром развеяло время, Не научившись прощать. Тлеет последний костер Где-то у края небес. Ты ли мне шепчешь: «Пора»? Или то ветер исчез?

Молчание зеркал И капля по щеке ползёт, Смывая тушь и веру. Как страшно одинокой быть, Когда в ответ лишь тишина. Сидишь и смотришь на отражение своё, И в зеркале твое лицо, Как лунный отблеск на картине, Хранит ушедшее тепло. Ты ищешь в прошлом тот ответ, Который не был сказан. Но время стёрло силуэт, И разум твой завязан. Бессонница в окно глядит, Считая звёзды молча. Внутри лишь пустота болит, Как будто стало горше. Разбита чаша тишины, Осколки на полу. Ты ждёшь, когда придут сны, Чтоб выйти из углу.

Отражение в тишине И капля по щеке ползёт, Смывая тушь и веру. Как страшно одинокой быть, Когда в ответ лишь тишина. Сидишь и смотришь на отражение своё, И в зеркале твое лицо, Как лунный отблеск на картине, Застыло в вечности одной. Ты помнишь, как смеялась вслух, Как день сиял надеждой. Теперь лишь эхо тех минут Стучит в груди небрежно. А за окном шумит весна, Но ты её не слышишь. В плену у собственного сна Ты тихо, горько дышишь. И капля катится опять, Смывая маску прочь. Но кто же сможет отогнать Эту безмолвную ночь?

Кузнецкстрой: обещание В тайге, у слияния рек, где Кондома и Томь, Возник острог, а стал металлом — город-огонь. «Я знаю — город будет!» — поэт нам сказал, И сад зацвёл, хоть уголь и сталь — сей зал. Здесь русский, еврей, азербайджанец, татарин, шорец — Единый народ, кузнецкой земли образец. Маяковский не врал: люди Кузнецка смогли Воздвигнуть столицу средь дымной, суровой земли. Так славься, Кузнецк! Твои домны и шахты поют, И в каждом цехе историю вечно куют.

Город стали и огня Новокузнецк — столица юга, Кузбасса гордый оплот. Здесь Кондома в Томь впадает, острог когда-то встаёт. Металл и уголь — основа, заводы гудят в тишине, Шорцы, татары, евреи — все в этой слышны стране. Я знаю — город будет, как пел Маяковский в веках, Сады здесь цвесть будут, хоть пыль оседает в цехах. Здесь люди Кузнецка строили, не зная усталости, сна, Чтоб стала столицей южною Россиянам всем она. Так пусть же дымят домны, и уголь течёт рекой, Новокузнецк — это сила, что вечно будет с тобой.

Медленный черед Хотя полнолуние, и луна Мала за тучей и темна, Ночь холодна, сер небосвод. Ещё немного — наступит мой черёд, Так медленно жизнь идёт, не ждёт. Я помню каждую звезду, Что стёрла времени гряду. Вздыхает вечность, не спеша, И в этой дрожи — вся душа, Как в плен осеннего дождя. Смотрю на тени у стены, Они темны, как сны войны, Но здесь — покой и тишина, И только мысль, что жизнь — одна, Встаёт, как полная луна. Пять четверостиший — мера, Как жизни узкая химера. Я допишу и замолчу, В чернилах ночи утону, И встречу новую весну. За тучей прячется луна, Но мне её улыбка — не нужна. Я знаю: всходит и зайдёт, И в свой черёд всё вновь придёт, Пока душа моя живёт.

Полнолуние Хотя полнолуние, и луна Мала за тучей и темна, Ночь холодна, сер небосвод. Ещё немного — наступит мой черёд, Так медленно жизнь идёт, не ждёт. Под пологом ночной тиши Я слышу шёпот из души: «Не торопись, побудь ещё, Пока мерцает в небе свет дрожащий». А звёзды тают, мир молчит. И кажется, что время — вор, Крадёт мгновенья, словно взор. Луна скользит, меняя лик, А я стою, почти старик, И жизни жду последний миг. Но ветер гонит облака, И ночь прозрачна, глубока. Я не боюсь грядущей тьмы, В ней нет ни капли суеты, Лишь тихий свет из полумы. Двенадцать строк — и полный круг, Как завершённый жизни звук. Я в этой ночи растворюсь, Уйду, как тень, в немую грусть, Но всё же помнить — я вернусь.

Старый да малый Смеются: старый да малый — Один из ума вышел вон, Другой не нажил, пожалуй, Ни знаний, ни мудрости в нём. Но кто же из нас, в самом деле, Заметит, как падает лист, Как звёзды в ночи загорелись, Как солнца лучистую кисть? Ребёнок — он видит впервые То, что для взрослых — пустяк. А старый — в года седые — Вернулся в тот первый свой шаг. Мы — те, кто не перестал Удивлённо смотреть на мир. Толпою я счастлив не стал, Мне ближе наивный кумир. Так смейтесь, но только не бойтесь Признать, что за вами — стена. Мы — зеркало, в нём вы сомнётесь, Когда лишена жизнь зерна.

Старый да малый Смеются: старый да малый — Один из ума вышел вон, Другой не нажил, пожалуй, Ни знаний, ни мудрости в нём. А я оглянусь — и снова Дивлюсь, как трава растёт, Как вечер в полях лиловых Зарю за собой ведёт. Ребёнок, увидев лужи, Готов хоть весь день скакать, А старый поймёт: он нужен, Чтоб мир этот разгадать. Мы — те, кто не разучился В обычном чудесном видеть свет. Смешон я? Пускай струится Их скепсис, а нам — и нет. Ведь если б не старый с малым, Никто б не заметил весну. Мы — странники, что устали Бояться, искать вину.

Кузнецкстрой и сад В шестнадцатом веке заложен острог, Где Кондома в Томь впадает. Теперь это город, что выдержать смог Всё, что судьба посылает. Металл здесь куётся и уголь идёт, Здесь люди в труде единенье. Маяковский когда-то оставил нам взлёт: «Я знаю — саду цвесть!» — как виденье. Русские, евреи, татары, армяне, Азербайджанцы — все вместе. В Кузбассе, в суровой и снежной стране, Звучат многонациональные песни. Город растёт, и сады расцвели, Как в пророчестве том, величавом. Новокузнецк — это сердце земли, Что стало могучей державой.

Город стали и огней Новокузнецк, ты — южная столица, В Кузбассе, где металл и уголь — жизнь. С семнадцатого века здесь граница Стояла острогом, чтоб врага держать. Кондома с Томью в месте слиянья Дала начало городу-бойцу. Здесь люди разных вер и пониманья Сплелись в едином, общем лице. Металл и уголь — главные богатства, Здесь Маяковский видел сад и свет. «Я знаю — город будет!» — как заклятье Звучит сквозь годы, отрицая нет. Русские, татары, армяне, евреи, Азербайджанцы — вместе мы сильны. Здесь каждый камень помнит о герое, Что строил город для своей страны.

Ветер-странник Ветер шепчет листку: «Оторвись от ветвей, Полетим со мной вдаль, на простор, оторвись. Посмотри на миры, где не ступит никто, Где встречают закат золотым решетом». И листок молодой, отряхнувшись от сна, Сделал шаг в пустоту — и умчался до дна. Но уставший пастух в синем небе копной Тихо вытер лицо и пошел за толпой. Ветер понял: листок недолговечен и хрупок, Как надежда в груди, что ломается в струпьях. И летят в никуда, и не вечно парить, Чтоб потом в тишине на земле догореть.

Шёпот ветра Шепчет ветер листку: «Оторвись от ветвей, Полетим друг со мной на простор, оторвись. Ты на мир посмотри, — гонит ветер молву, — Про чудесный наш мир». И листок молодой, Покачав корешком, от ветвей оторвавшись, Полетел в никуда. Ветер свистнул вослед: «Не надейся, дружок, ты вернешься сюда, Здесь корней твоих дом, здесь и жизнь, и беда». Но листок лишь кружил, подхваченный струей, И смотрел в синеву, как в бездну, с тоской. Ветер стих и упал — и листок, увядая, Тихо в луже застыл, ничего не желая.

Шёпот колосьев Я склоняюсь к древнему полю, Вдыхающему пламя зарниц. Мне чудится, что слышу долю Земли, и неба, и границ. Шептаться с почвой начал колос, И зреет он, и крепнет в срок. А небо, словно вещий голос, Творит из молний свой зарок. Оно тревожится и бредит Миром, и хлебом, и теплом. Зарница вдалеке заметит, Что станет урожай зерном. И я стою, вдыхая пламя, Внимая тихий этот зов. Покрыто поле зеленями В преддверье будущих хлебов.

Зарницы над нивой Припав к земле, я слышу шёпот колоса, Что с почвой говорит о хлебе насущном. Зарницы заполняют неба проседь Безмолвным пламенем, тревожно-могущим. И зреют зёрна медленно и строго, Как будто бы сама земля их греет. А небо мучится, бредёт в тревоге, Что мир без хлеба навсегда истлеет. Но я стою под всполохами света, Вдыхая древний воздух, полный сил. Мне кажется, что вся земля согрета Тем светом, что зарница озарил. И колос шепчет, и растёт пшеница, Накормит мир, когда настанет срок. Зарница в небе — золотая спица, Что свяжет небо и земной росток.

Утро на кухне Кружка, ложка, сахар, пачка сигарет, Маленькая дверка в грязный туалет. Там очко зияет, мрачно и темно, Как тут всё постыло, ё-моё, говно. Дайте ложку кофе, дайте кипятку, Может, лучше водки — я домой пойду. Лягу на кроватке, песенку спою, Я сегодня видел, как вчера умру. Дым плывет по кухне, вьется в потолок, Жизнь — как чай остывший, горький и без ног. В кружке две минуты, в пачке — три щепотки, Где мои надежды? Смыли их селедки. Сахар растворился, ложка на столе, Водка не поможет, всё равно не в руле. В туалете мрачно, в комнате темно, За очком зияет вечное окно. Разобью посуду? Спрячусь под подушку? Напишу стихи про черную старушку. Кружка, ложка, сахар — символы тоски, Пачка сигаретных выжженных мостков.

Кухонный реализм Кружка, ложка, сахар, пачка сигарет, Маленькая дверка в грязный туалет. Там очко зияет, мрачно и темно, Как тут всё постыло, ё-моё, говно. Дайте ложку кофе, дайте кипятку, Может, лучше водки — я домой пойду. Лягу на кроватке, песенку спою, Я сегодня видел, как вчера умру. Быт затянет петлей, держит за горло, В кружке остывший кофе — горькое нутро. Стены давят плечи, потолок — свинец, Эта кухня — клетка, жизни не конец. Сахар сладкой крошкой сыплется на пол, Пепел сигаретный — серый ореол. Я смотрю в очко, как в зеркало души, Достаю зажигалку — только не спеши. Выйду на крыльцо — там рассвет встает, Может, чудо где-то всё-таки живет? Но внутри всё сжалось, кутается в страх, Кружка, ложка, сахар — пепел на губах.

Ночное превращение Вечер, тьма сгустилась, заползает в дом, Словно нити паутины заворачивают в сон. Ты лежишь как в коконе, мир стал тесен и чужой, Превратился мир, что-то вдруг не мне приснилось — Тихо закричишь, и звук утонет в тишине глухой. Стены дышат, пол качается, как палуба в шторму, Каждый угол шепчет тайны, незнакомые уму. Где-то капает вода из подтекающего крана, Это сердце отбивает ритм ушедшего романа. Или, может, это время застывает на бегу, Превращая наши души в лёгкий дым на ветру. Ты во сне перебираешь струны тонкие в груди, Каждый вздох — как крик о помощи, но помощи не жди. Мы одни в своей вселенной, где смешались явь и сон, Где реальность — просто сцена, а на сцене — миллион Отражений наших страхов, что кружатся в серебре, И луна глядит в окошко, словно сторож на заре. Просыпайся, мой хороший, это просто миражи, Ночь уйдет, и утром солнце разорвет все виражи. Только в этом превращенье есть особенный урок: Даже в паутине тьмы ты можешь зажечь свой огонек.

Вечерний кокон Вечер, тьма сгустилась, заползает в дом, Словно нити паутины заворачивают в сон. Ты лежишь как в коконе, мир стал тусклым и густым, Превратился мир, что-то вдруг не мне приснилось — Тихо закричишь, и эхо растворится в пустоте. За окном фонарь мерцает, словно глаз уставший дня, Тени пляшут на обоях, вторя дрожи у огня. Мысли путаются в петлях, как веревки на ветру, Каждый звук — как шаг во тьме, где я один иду. Где же ты, мой светлый ангел? Где же прячется луна? Может, эта ночь — всего лишь мной придумана она. Тишина звенит натянуто, как струна в пустом зале, Сердце бьётся в ритме паники на предельной волне. Я хочу проснуться, вырваться из этого плена, Но реальность слишком шаткая, как ступенька из плена. Или может, этот вечер — лишь начало перемен, Где я сам себе — и палач, и лекарь, и тень. Вдруг часы пробьют двенадцать, и рассвет взойдет в степи, Ты откроешь глаза и улыбнешься: «Просто спи». И пойму я: все тревоги были только миражи, А в коконе из простыни мы с тобою — этажи Одного большого дома, где уют скрывает страх, Где мы спим в объятьях ночи, словно птицы на ветвях.

Время реки Сквозь грязь, болота и слякоть Несёт нас течение дней, Где жизнь водоворотом закружит И шепчет: «Ничто не важней». Ты веришь, борешься, тонешь, Пытаешься что-то сказать, А время всё тянет в низину, Не в силах нас передышки дать. Обнажённое тело устало От вечной борьбы за глоток, Но где-то в туманной дали Чуть брезжит надежды росток. Бросай же отчаянье в воду, Вновь руки к поверхности шли, Ведь даже в болотной трясине Есть путь к небесам и любви. И пусть берега не видны, Но если ты веришь — плыви, Раздвинув тину и грязь, Навстречу заре и заре.

Водоворот Сквозь грязь, болота и слякоть Несёт тебя время реки, И жизнь водоворотом закружит, Шепча: «Ничего, подожди». Ты веришь: барахтаешься, тонешь, Пытаешься что-то сказать, А время тянет в низину, И нет сил на поверхность поднять. Своё обнажённое тело Устало ты тянешь ко дну, Где ил и коряги, и тина Сплетают ночную страну. Но где-то вдали, за изгибом, Мерцает надежды звезда, И тихим, чуть слышным призывом Зовёт: «Выплывай же, беда!» И вновь разрывая оковы, Ты делаешь трудный глоток, Чтоб вырваться к свету из тьмы, Пока не настанет итог.