Стихи про приют

Приют и страсть В двенадцать ночи — резкий звон в дверях, Подруга Дашка, с дочкой на руках. «Прости, — дрожат её уста и руки, — Нас выгнал он, без денег и без муки». Я пригласил: «Иди умойся, ты, Дай мне дитя, уйдут твои беды». Она в слезах, но верит мне едва ли, А я качаю Машу в одеяле. Выходит в рубашке моей — нежна, При каждом шаге — тайна нам видна. Я говорю: «Позволь помочь, останься, Не бойся, Даш, ко мне ты не причастишься». Но сам встаю, дитя в кроватку кладу, И к ней подхожу, как в сладком бреду. Рубашку с плеч снимаю не спеша, Целую грудь и тает вновь душа. На ложе падаем, раздвинув ноги, И вхожу — без стыда и без тревоги. Вокруг жар, влага, нежность и любовь, Она стонет, заглушая дрожь и боль. Кончаем вместе, в унисон тела, Сперма течет в матку, как хвала. Дашка обняла, впилась в мои уста, А рядом Маша — спала, чиста, проста.

Ночная гостья Ночь. Я сплю. Вдруг звонок в дверь — На пороге подруга Дашка. На руках у неё малышка, Слёзы, дрожь — она, как вчера… «Выгнал тот, от кого залетела, Денег нет, и дома, и сил. Может, пустишь? Хоть на неделю?» Я кивнул и ребёнка схватил. «Иди в душ, отмокни, расслабься, После родов уже можно всё». Вышла в белой моей рубашке — Так и манит бельём моё. Я с Марусей в кресле качаюсь, Засыпаю под детский вздох. А под утро шепчу, улыбаясь: «Оставайся. Надолго. Бог с…»

История одной ночи Звонок в ночи — стою, не веря: На пороге — Дашка с дочкой, с ней. Два года не встречались, но теперь я Впускаю их в свой тихий мавзолей. «Парень выгнал — денег нет, жилья нет». Губы дрожат, в глазах — тоска. Беру ребёнка: «Проходи, не стой здесь, Всё будет хорошо… пока». Она в душе — я с Машей на диване, Малышка спит, уткнувшись мне в плечо. Я думаю: как странно — в этом плане Судьба стучится чёрным кирпичом. Выходит Даша в белой моей майке, И между ног — мелькает белый свет. «Позволь остаться, просто на поправку», — Я говорю: «Конечно. Спору нет».

Приют в полночь Ночь, я сплю, но звонок разбудил. На пороге — подружка Дашка. С сыном на руках, два года не был — простил. «Заходи, — говорю. — Что за кашка Такая с тобой? Ребёнок, ночь. Ты чего по ночам бродишь с ним?» Она губы кусает, готова завыть: «Парень выгнал, денег нет, мы горим. Нет дома, нет ничего, я одна. Вот, дочка, Машенька». И даёт мне ребёнка. Я беру, провожу пальцем по щеке — от окна Свет падает. «Привет, Маша», — тихо и громко. «Даш, иди в душ, расслабься, поспи. Я с Машей побуду». Она уходит. Я качаю дитя, и в полночной тиши Сердце бьётся: «Не брошу. Пусть всё проходит».

Ночной приют Пришла подружка Дашка на руках с ребенком, «Привет, — вдвоем мы, — пустишь? Дочка Машенька зовут». Нас мой послал и выгнал из дому скотина, Идти нам некуда. Говорю: «Живите, я не против». Губа у ней трясется, слезы на глазах. «Давай, — я говорю, — Марусю, иди помойся». Выходит на ней моя рубашка, говорит: «Одежды нет другой, ты не против?» — срывает голос. Одежды нет и денег нет, и дома нет, Осталась только дочка. «Не против, я покормлю ее». В ответ: «Корми, я полюбуюсь, если ты не против».

Сон Рикки Чёрный Рикки в приюте лежит, Слёзы тихо по морде бегут. Вспоминает, как дом был открыт, Как его там любили и ждут. Но настала прогулка — и вот Он бежит, он вдруг счастлив и рад, Запах леса и свежий полёт, Но потом возвращают назад. И опять он в тоске, на полу, Уткнувшись носом в пол, он молчит, Засыпает и видит в углу Свой потерянный дом — и скулит.

Прогулка и возвращение Рикки чёрный, как ночь, в клетке спит, Глаза полны тоски и огня. Вдруг поводок — и сердце стучит, Он выходит, природа, земля! Он резвится, хвостом он вертит, Нюхает траву, счастлив до слёз. Но прогулка кончается — стыд, Снова в клетку, и мир не сбылось. Он ложится, устав от обид, Глаз не видя, он тихо сопит. Снится дом, где его не забыт, И хозяин его вновь манит.

Тоска и надежда Рикки чёрный, ты помнишь свой дом? Твои слёзы не высохли тут. В приюте ты ждёшь, что придут, Но пока что ты only с трудом На прогулке забыл про беду, На свободе ты счастлив и лёг. Но назад возвращаться — в аду, В клетке снова, где каждый вздох. Ты ложишься, глаза закрываешь, И во сне ты бежишь по траве. Дом и люди — ты их обожаешь, Но проснёшься — и снова в беде.

Чёрный Рикки Чёрный пёс, Рикки, в клетке грустит, Намокает подушка от слёз. Вспоминает, как дом был открыт, Как хозяин его с собой нёс. Но настала прогулка — и вот Он резвится, как щен, на лугу. Запах леса, свобода, полёт, Но возврат — и он весь в долгу. Он ложится, устал и поник, Засыпает, и снится ему Дом родной, и любимый язык, И хозяин, и всё на дому.

В Боровлянке в декабре Тех голодных, испуганных деток встречали В Боровлянке холодной зимой в декабре. Их историй начало в метели теряли, Но нашли они кров в этой снежной поре. Их согрели у печки, налили им чаю, Их рассказы слушали в тишине до утра. И мороз за окном постепенно слабел, Уступая теплу человеческого добра.

Зимнее пристанище Испуганных деток встречали в Боровлянке, Голодных, застывших в декабрьской пыли. Зима холодная, как судьбы изнанка, Но здесь их сердца отогреть мы смогли. В окне мерцал огонёк, как маяк в ночи, И хлеб делили на крошки, не спеша. Их слёзы стирали, шепча: «Не молчи», Чтоб память о стуже в душе не дрожала.

Декабрьский приём В Боровлянке холодной зимой в декабре Голодных деток встречали у порога. Их испуганный взгляд, как осенний лист в траве, Таял в тепле, что дарила дорога. Снег за окном кружил белый хоровод, А в доме звучали утешенья слова. Их руки сжимали, чтоб страх ушёл в полёт, И жизнь продолжалась, хоть зима сурова.