Длинные стихи

Искушение Девятнадцать лет подруге, фигурка — тростника, Грудки — нулевой размер, и жопка в ладонь легка. Одета в платье, мы гуляем вместе иногда, Игрунья, задорно скачет возле меня, как всегда. Вдруг с мылом обняла, всем телом прижалась ко мне, Я почувствовал упругие грудки, жар в тишине. Между ног — желание: «Хочу тебе отдаться, возьми», — Шепчет, чувствуя жар тела. Я кивнул: «Да, согласны мы». Но в глазах её — игра, в улыбке — легкий смех, Понял я: момент уйдет, но не про нас успех. Не любовь, а лишь каприз, порыв на краткий миг, От объятий этих сладких я бы убежал навзрыд. Но остался, обнял в ответ, с губ сорвался вздох, Трепет тел, дыханий сплет — это чувств взрывной горох. Было страстно, горячо, но на этом всё — конец, Утром мы друзья опять, подруга, не юнец.

Шёпот в темноте Фигурка тростника, девятнадцать лет, Грудки нулевой — жопка в ладонь. В платье гуляем, с ней мы вместе, но Вдруг она обняла, прижалась — стон. С мылом нежным, телом прильнув ко мне, Почувствовал я упругих грудок жар. Между ног огонь: «Возьми, отдайся мне», — Шепот. Кивнул я — чувства бурный угар. Но в глазах игривость, смех на губах, Понял: не любовь, просто страсти миг. Я ответил ей, впустив огонь и страх, Обнял, сжав в руках, в темноте возник. Вздох сорвался, сплетение тел и рук, Жар и нежность — всё смешалось в миг. Утром мы друзья, забыв про сердца стук, Снова вместе: я — не любовник, а Друг.

Принц и пёс Принц из дворца вышел в дождь и туман, Пёс бездомный приблудился, хром и рван. Шерсть в репьях, на лапе старая рана, Взгляд усталый, но без тени обмана. Принц хотел прогнать — да рука не поднялась, Что-то в сердце колких слов не родилось. Пёс присел у ног, голову склонил, Словно службы верной знак подарил. Королевский завтрак — деликатес, Пёс же грыз корку, но смотрел с небес. Принц шептал: «Прости, что я богат, Ты бы мог быть сыт, когда бы я был брат». Ночью пёс завыл на полную луну, Принц проснулся, вспомнив всю войну, Где солдаты гибли за кусок земли, А бездомные от голода легли. Утром принц отрёкся от короны, Стал он слушать ветра перезвоны. Пёс повёл его в густой лесной предел — Там, где каждый, кто устал, найти сумел Приют, тепло и честный кусок хлеба, Где на всех хватало солнца, неба. Так прошли года, я слышал сам, Принц и пёс — по разным адресам? Нет, всё та же вьюга, тот же тёплый кров, Где не нужно пышных, лживых слов. Где не титул — верность выше всех наград, Вот такой, мой друг, у принца с псом расклад.

Трудное пастование Пёс не знал, что он — собака принца, Жил в подворотне, спал в пыли. Принц искал его по всей столице, Но следы в ночи запорошили. Пёс хромой, с облезлым левым ухом, Выл на дождь и прятался в кусты. Принц считал себя пастушьим духом, Но коробка с пастилой — не кресты. «Как пасти того, кто не желает Сытости, ошейника, цепей?» — Принц в отчаянье рукой махает, Пёс же учит мудрости своей. Не даётся трудное пастование, Если пастырь сам не знает путь. Нужно отпустить своё желание, Чтоб с собакой рядом отдохнуть. И когда принц сел на землю рядом, Пёс прилёг и ткнулся носом в бок. Так нашли они одну усладу: Молча длить совместный этот срок. Не нужны ни палка, ни команда, Ни корона, ни в руке узда. Верность — это главная награда, А пастование — не везде вода. Так собака принца научила Трудной мудрости: любить, не управлять. В этом вся пастушья, знать, сила — Дать другому просто быть, а не страдать.

Цифровой суверенитет кота Кот сидит, листая ленту, — снова Госуслуги врут. «Вижу, — муркнул он скептично, — блок на звонки подают. Тараканы в голове моей устроили совет: «Наконец-то! Не прорвутся зарубежные банкеты!» А вчера звонил товарищ из туманного Китая, А сегодня — тётя Зина, на малайском говоря. Кот нажал на кнопку «блок» — и затихла вся земля. Только муха в абажуре дремлет, крыльями шевеля. «Я б хотел, — сказал он, глядя в монитор с кривой душой, — Чтоб и спам из ЖЭКа тоже самозапретом бы прикрыть. А то звонят, как нацисты, про тарифы говорят…» Тараканы захихикали: «Вот так блок! Не хрен партизанить!» Но звонок из супермаркета пробивается сквозь шифр: «Уважаемый клиент, у вас скидка на корм «Вискас»!» Кот вздохнул и лапой машет: «Отключите этот глас! Я ваш блок самозапретный сам себе уже припас!»

Звонок из-за пределов Новость: блок на звонки с заграницы — Каждый сам на Госуслугах решит. Тараканы мои веселятся: «Наконец-то суверенный бандит!» Кот сидит, задрав лапу с айфоном, И в настройках находит кнопок ряд. «Блок на международные звоны? — Здесь любой идиот будет рад!» «Аннулируй, — мурлычет он хмуро, — Эти звонки из гостиниц и школ. Чтоб не лезла ко мне вся мишура, И не пел мне про судьбы глагол!» Но тараканы затылком хрустят: «Ты ж не знаешь — когда позвонят Из Парижа, из Чили, с Плутона… Ты отключишь — и что? Всё потерять?» Кот же чешет пушистое ухо, Говорит: «Я открою сей — Только тем, кто мне нужен наружно, А не спам от неизвестных вещей!» Так что блок — это личная воля. Хочешь — включь, хочешь — выключь, как свет. Вот такая суверенная доля: Кошка спит, тараканов уж нет.

Секрет брата Мне всего лишь пять, я мала, Братик водит в садик с утра. Дома мамы нет, мы вдвоём, Что он делает — мы не поймём. «Скинь платьице, трусики, встань, Наклонись, не смотри, не ври, встань». И внутри что-то движет в попе, Это наша игра на топе. Он любимый, он старший, родной, Но внутри меня страх и покой. Почему он так делает, а? Мне ж всего пять лет, я мала. Каждый день повторяется вновь, Это наша с ним тайна, любовь? Я не знаю, но брату я рада, Ведь мне с ним ничего и не надо. Только маме нельзя говорить, Это наш с ним секрет, только быть Надо храброй и тихой сестрой, Чтоб не стал разговор наш игрой.

Наша тайна В садик хожу я, пять лет, Мой братик — мой лучший свет. Он за руку ведёт домой, Мамы нет — мы вдвоём с тобой. «Снимай-ка платьице, трусы, Наклонись вперёд, не бойся ты». И что-то двигает внутри, Говорит: «Только не смотри». Мне больно? Нет, скорее странно, Но братик говорит: «Не рано». Я верю, он ведь старше, знает, И это нас объединяет. Каждый день одно и то ж, На кого же ты похож? Ты же брат, а я сестра, Непонятная игра. Мама спросит: «Как дела?», Я отвечу: «Всё прошла». Тайну я свою храню, Брата очень я люблю.

Две души Он с иголочки одетый, Чистый весь как белый дым, Белоснежная улыбка Покорила много дам. За спиною молчаливо Держит страшный он наган, Вся душа в грязи и злобе В золотом ларце лежит. Вот шахтер, весь в саже, Грязный — боже упаси, Он же парень нараспашку, Вся душа — бери. Для него нет чужого горя, Для него все за свои, И его же вся работа — Уголь людям, тепло дарить. Не судите по одежке, Платьем можно всё прикрыть, Пусть одёжка будет рваной, Но душа блестит.

Не судите по одежке Он с иголочки одетый — Белоснежный, как и дым, Улыбнулся, взглядом метким Покорил всех дам подряд. Только за спиной — наган, Злоба в сердце, грязь в душе, Что в ларце лежит златом, С виду чистый он уже. А шахтёр, в грязи и саже, «Грязный!» — скажут, — «упаси!» Но душою он нараспашку, Не ворует, не коси. Для него все люди — братья, Чуждо горе — не беда, Он в забое, в чёрной гари, Чтоб тепло пришло сюда. Так не бойтесь перепачкать Свои руки и лицо, Ведь убогим может платье Быть, но сердце — как крыльцо. Не судите по одёжке, Ведь она — всего лишь ткань, Пусть штаны в заплатках, но Чист душой — не глянь, а глянь.

Сегодня ты красива Ты сегодня как всегда красива — Безапелляционно и неоспоримо. В этой истине нет фальши, нет обмана, Словно в синеве бездонного океана. И любой, кто взглянет хоть украдкой, Потеряет сон, покой и рассудок сладкий. Ты идёшь — и вечер замирает, Даже ветер следом повторяет. Твои волосы струятся мягким шёлком, В них запутался закат на тонком шёлке. Ты смеёшься — и звенит хрусталь в бокале, Все печали в этом свете вдруг увяли. Не сравнится с красотой твоею Ни закат над морем, ни аллея. Ты — как музыка, что льётся без усилья, Поднимая в небо белокрылья. Так сияй же, не сгорая, ярко, смело, Чтоб душа от красоты твоей летела. Ты сегодня как всегда красива — Безапелляционно и неоспоримо.

Неоспоримая красота Ты сегодня как всегда красива — Это факт, не требующий спора. Взгляд твой — словно утренняя нива, А улыбка — тёплая опора. Ты проходишь — город затихает, Даже птицы умолкают в кронах. Красота твоя не увядает, Словно свет в небесных миллионах. Твои руки — нежное прикосновенье, Твои губы — сладкое наитье. Ты — как сон, как чудное виденье, Ты — как истина в моём открытье. Сколько б ни было на свете дат и чисел, Эта истина всегда пребудет с нами. Ты красива — я пишу без лишних смыслов, Просто светишь ты небесными огнями. Пусть слова мои как ветер улетают, Но останется в веках одно лишь имя: Ты — красива. И пусть все узнают, Что на свете нет другой с такими.

Ночь в детдоме В пустом коридоре, где эхо крадётся, Мальчишки ведут малыша в туалет. Над белой кафельной плиткой смеётся Жестокость, которой здесь имени нет. «Разденься, — командуют старшие грубо, — Сними-ка трусы и майку долой». И мальчик, дрожа, поднимает их губы К холодному камню, на колени с мольбой. «Соси», — и рыданья глотает он молча, А слёзы бегут по щекам горячо. И кажется, в этой тиши неумолчной Никто не подаст ему тёплое плечо. Потом наклоняют над грязным унитазом, Вводят в него свою боль и печаль. Он шепчет: «Мамуля…» — разбитым алмазом Упала слеза, но её никому не жаль. Никто не услышит, никто не придёт, Лишь плитка холодная помнит тот крик. А мальчик всё плачет и маму зовёт, Но «мама» стихает в бессмысленный миг.

Молчаливый крик Ночной детдом. Лишь свет луны Скользит по стенам коридора. Мальчишки злы и неверны, Им незнакомы стыд и горе. Ведя малыша в страшный плен, Где кафель холоден и склизок, Они хотят одну замену Своих потерянных улыбок. «Сними всё!» — грубый окрик, смех, И мальчик, маленький, раздетый, Глотая слёзы, чувствует грех, Как боль и стыд в него одеты. Стоя на коленях, он молчит, Приказы выполняя чётко, А в горле горький ком торчит, И тело всё в слезах и потках. Потом наклон на унитаз, Вторжение — и крик разлуки. Никто не слышит в этот час Протяжные, как вой, все звуки. Зовёт он маму: «Где же ты? Зачем меня ты здесь оставила?» Но только плитки пустоты Его мольбу в себя впитали.