Длинные стихи

Утренняя незнакомка На пороге, в свете ранних лун, Милое личико, а в глазах — июнь. Юбка мини, ноги до бедра, Спросил: «На еблю?» — и вошла. Платье снял, погладил под юбкой гладь, Груди сжал, в соски впиваюсь я. Промежность влажная, горячая струна, Хуй вошёл — и пизда так нежна. Стонет, дрочит клитор пальцами она, Вместе кончим — сперма в матку до дна. На спину лёг, колени к груди, В сперме пизда — хуй снова внутри. Руками мну грудки, она молчит, Только стоны — хуй в пизде дрожит. Ускоряюсь, сперма бьёт струёй, Перевернул — раком, в позе той. Пизда сочится, хуй до упора в ней, Постанывает, дрочит всё сильней. Вновь кончаем, сперма в матку льётся, Отдых — и ебля снова начнётся.

Сарказм с шапокляк Старушка в годах, но в делах — воровских. Ограбить супермаркет — не шутка для них. Бандитский «Розовый» панк — РАФовский след. Теперь ей в тюрьме предстоит долгий обед. С шапокляк, с пистолетом — почти что артист. Но судья ей вручил не букет, а арест. Тринадцать годков — это ж надо дожить! А могла бы в саду георгины садить. Инкассатор в испуге, но пули — мимо. Даниэла Клетте — драма, не комедия. С годами не гаснет огонь в старых жилах, Но «Красная армия» выдохлась в мылах. Пенсия светит? Вопрос не простой. Судимость, тюрьма — вот итог «за» игрой. С шапокляком и маской — в газетном лице. Над эпохой прошедшей смеёшься, в конце?

Фарс с пансионом Семьдесят лет — не возраст для краж? Даниэла Клетте — вновь в репортажах. Инкассатор, пистолет, пули в молоке — Смех, да и только, в немецком далеке. Бывшая «Красная», боевой листок — Ныне пенсионный получает срок. Шапокляк надета, маска до бровей — Карнавал в супермаркете: «Продукты налей!» Тринадцать лет — это скидка за стаж? «Срок за грабёж, а убийства — нет, лишь абордаж». Адвокат бормочет: «Помилуйте, господа!» Но судья непреклонен: «Закон — не еда». Снисхожденье? Забудьте! Эпоха прошла. Где бомбили банки, теперь тишина. Остаётся поэту лишь хмыкнуть в ответ: «Сарказм с шапокляк — это лучший сюжет!»

Дама в годах и с шапокляк Дама в годах, с шапокляк набекрень, В суде получила свой срок — тринадцать лет. За то, что когда-то носила под козырьком Не бомбы, а сумки с чужим барахлом. Семь лет в розыске, двадцать в бегах, А нынче — почётный пенсионер в кандалах. Судья удивил: «Вы стреляли, но мимо, Поэтому срок ваш не столь уж велик». Ирония жизни: боец без войны Попался на краже чужой ветчины. Тринадцать годочков — не шутка, не смех, Но шапокляк всё же красивей, чем всех. Пусть время летит, а в тюрьме не до мод, Но стиль остаётся — он вечен, как лёд. Сарказм здесь уместен: в Германии суд Признал, что грабитель — не террорист тут.

Элегантный приговор В немецком суде дама в шапокляк С улыбкой слушала тринадцать лет. Была бомбисткой — нынче просто так, Ограбив «Реве» на обед. Ей инкриминировали стрельбу, Но судьи сняли этот пункт с души. Зато за сумки, взятые в борьбу, Придётся ей в тюрьме писать стихи. Семьдесят лет — не возраст для тюрьмы, Особенно когда есть шапокляк. Скажите, судьи, вы с ума сошли? Такие сроки — это сущий мрак! Была в RAF, теперь же просто вор, А срок — как будто бомбу принесла. Восьмое чудо — новый приговор, Где правда, словно тень, произошла.

Нежный разврат Звонок в дверь, раннее утро, Незнакомка: «Можно войти?» Милое личико, рост мне по плечо, Грудь — пирамидки, юбка мини почти. Спросил: «Ты на еблю?» — кивнула в ответ. «Ну заходи, только слышать хочу». — «Я на еблю», — сказала, и я глажу промежность, Пальцы под юбкой, она на волоску. Раздел её, мял ей грудки, Сжимал соски, руки в пизду — мокро, жарко. Стоя нагнул, хуй вставил в пизду, Ебу, стонет, дрочит клитор свой ярко. Стоны, кончаем вместе, сперма толчками в матку, Положил на спину, колени прижал к груди. Пизда в сперме — снова вошёл, Ебу, ускоряюсь, спускаю — сперма струёй из хуя впереди. Переворачиваю, раком стоит, Из пизды вытекает вся сперма по ляжкам. «Сейчас отдохнём, продолжим еблю», — Смеётся: «Как смотришь?» — «Давай, я не стражник».

Утренняя встреча Звонок в дверь — и ты на пороге, Милое личико, рост мне по плечо. Юбка мини, грудь — пирамидки, Спросил: «На еблю?» — кивнула: «Ещё б». Проходи, я хочу тебя слышать, Ты говоришь: «Я на еблю пришла». Гладил под юбкой, ты замерла, Мял грудки, сжимая соски, тела. Руки в пизду — мокрая, жаркая, Стоя нагнул, хуй вставил, ебу. Стонет, дрочит свой клитор, кончаем, Сперма толчками в матку — в раю. Положил на спину, колени к груди, Пизда в сперме — снова вошёл. Ебу, ускоряюсь, спускаю струёй, Сперма из хуя — я в неё вшёл. Переворачиваю, раком стоит, Сперма вытекает по ляжкам рекой. «Сейчас отдохнём, продолжим опять», — Смеётся: «Как смотришь?» — «Давай, я такой».

Упиться жизнью Мгновенья дороги, — их не вернуть назад… О, только бы успеть упиться жизнью этой,— и пусть убьет меня ее сладчайший яд, если не обладаю я вселенной, нет ответа. Но я стремлюсь поймать текучий миг, Вдохнуть весь воздух, что дарует вечер, Пока в груди не замер тихий крик, Пока ещё лучами светит печка. И каждый шаг — попытка удержать Тот самый миг, что тает, словно иней. Не стоит мне о вечности роптать, Ведь жизнь прекрасна даже в своей линией. Пусть яд её пьянит и жжёт внутри, Но я готов испить до дна все грани. И если не владею всей Землёй — смотри: Я всё равно в безмолвном созерцании. Мгновенья дороги, — их не удержать… Но я пою им гимн, пока живу на свете. И пусть они бегут, как дикая река, Я счастлив тем, что есть на этом свете.

Родное село В старинном селе, где столетние липы шумят, Где каждая улочка помнит шаги прадедов, Я слышу, как травы о прошлом тихо говорят, И сердце сжимается от знакомых, родных бесед. Здесь пахнет парным молоком и прогретым хлебом, Кричат петухи, и коровы идут на луг. Под небом бездонным, как в детстве, я счастлив небом, И каждый куст здесь мне самый надёжный друг. В часовне старой лампада мерцает во мгле, Иконы в окладе тускнеют от времени лет. А где-то вдали, на пригорке, как на игле, Дом отчий стоит — мой надёжный приют и обет. Здесь всё мне знакомо: и росчерк колодца с журавлем, И скрип ступенек на крыльце под ногой. Люблю это небо, залитое солнечным теплом, И каждый листок, что кружит над моей головой. Старинное село — моя боль и отрада, мой дом, Ты в сердце моём навсегда, как молитва и свет. И где бы я ни был, я вечно к тебе влеком, Здесь корни мои, здесь начало и вся моя жизнь без бед.

Край родной В старинном селе, где столетние липы шумят, Где каждая улочка помнит шаги прадедов, Я слышу, как травы о прошлом тихо говорят, И сердце сжимается от знакомых, родных бесед. Здесь пахнет парным молоком и прогретым хлебом, Кричат петухи, и коровы идут на луг. Под небом бездонным, как в детстве, я счастлив небом, И каждый куст здесь мне самый надёжный друг. В часовне старой лампада мерцает во мгле, Иконы в окладе тускнеют от времени лет. А где-то вдали, на пригорке, как на игле, Дом отчий стоит — мой надёжный приют и обет. Здесь всё мне знакомо: и росчерк колодца с журавлем, И скрип ступенек на крыльце под ногой. Люблю это небо, залитое солнечным теплом, И каждый листок, что кружит над моей головой. Старинное село — моя боль и отрада, мой дом, Ты в сердце моём навсегда, как молитва и свет. И где бы я ни был, я вечно к тебе влеком, Здесь корни мои, здесь начало и вся моя жизнь без бед.

Корни предков Село старинное, ты помнишь Шаги прапрадедов моих? Ты в луговых просторах тонешь, Храня сказанья дней былых. Вот церковь белая на взгорье, Кресты сияют в синеве. Здесь находил я в тихом горе Покой на скошенной траве. Сады в росе стоят устало, И яблоки кладут в подол. Здесь время будто бы пристало, Замедлив жизни произвол. Скрипит калитка на задворках, Гуляет ветер меж оград. В моих воспоминаньях зорких Ты — словно драгоценный клад. И пусть года бегут куда-то, Твой образ в сердце не стереть. Старинное село, как плата, Вручило мне — имений треть.

Сумерки в бору Солнце садится. В печали, медленно шествуют тучи, застя кипящую ширь, распластавшись над шепчущим лесом. Солнце погасло. Все гуще тени под кронами сосен, дремлет, закутавшись в мох, ручья потускневшая влага. Птицы умолкли, лишь филин порой издаёт громкий крик, ветер улёгся в траву, притаившись в корнях у дороги. Мир погружается в сон, но не спит ещё древний старик времени, что застывает в мгновенье, стирая пороги. Сосны стоят, словно стражи, в безмолвном своём карауле, небо темнеет, и звёзды скользят по нему, как слеза. Тихо шуршит под ногами листва, и на этом ауле вечности я ощущаю себя, вглядываясь в небеса. Между стволами блуждает туман, словно призрак былых дней, что ушли безвозвратно в немую глухую темень. Только костёр мой трещит, разгоняя тревоги мои, и догорает заря, превращая ручей в драгоценный камень. Ночь вступает в права, укрывая всё чёрным плащом, спят муравьи и цветы, только я не могу уснуть. В этой тиши слышен шёпот миров, что лежат за плечом, и я шепчу им в ответ, чтобы путь свой домой отыскать.

Закат над лесом Солнце садится. В печали, медленно шествуют тучи, застя кипящую ширь, распластавшись над шепчущим лесом. Солнце погасло. Все гуще тени под кронами сосен, дремлет, закутавшись в мох, ручья потускневшая влага. Ветер утих, и листва замерла в ожиданье прохлады, только кукушка вдали отсчитывает минуты. Словно природа сама надевает на плечи ограды, чтоб не тревожить покой этой вечерней минуты. Звёзды зажглись над рекой, отражаясь в воде серебристой, месяц взошёл и рассыпал по чёрной воде позолоту. Воздух пропитан росой, он прохладен и чист, как агат, шепчутся травы, готовясь к утру передать всю заботу. Где-то вдали, за холмами, проснулся забытый огонь, дымом струится к луне, унося с собой тайну земли. Я же стою на опушке, вдыхая вечернюю боль, и отпускаю свой день в бесконечную даль, где корабли утренних снов уплывают под шёпот ночного дождя, чтобы вернуться на рассвете, когда будет новый восход. Тихо ложится туман, всё собою обняв и сродня, в мир этот снова приходит покой, и душа оживёт.

Село моё Старинное село, любимое, родное, Ты шепчешь мне о прошлом, как живое. В тени берёз и старых, мудрых лип Здесь каждый камень — памяти уклад, И даже ветер, что листвой шуршит, Хранит легенды, что века молчат. Здесь дом стоит с резным крыльцом своим, Где дед сажал цветы перед окном, И пахнет сеном, мёдом и теплом, И звон ручья сливается со сном. А на закате, в золотой пыли, Дорога вьётся лентой вдоль земли, И колокольни слышен тихий звон, Зовёт на вечер, словно дивный сон. Здесь каждый знает каждого в лицо, И хлебосольство наше без конца, И в каждом взгляде — искренность и свет, Чего в больших городах, увы, уж нет. Старинное село, ты — света луч, Среди тревог и повседневных туч. Ты — корень мой, ты — вера и любовь, К тебе я возвращаюсь вновь и вновь.

Край отцов Старинное село, любимое, родное, Ты — отчий край, где всё мне дорогое. Здесь встарь крестьяне сеяли свой хлеб, Здесь лил свой пот и проливал свой гнев. Ты помнишь толчею на площадях, Когда базар гудел в семи ветрах. А нынче тишь и только поутру Петух встречает солнце на ветру. По улицам бредёт седой старик, В его глазах — столетий яркий миг. Он помнит всё: и радость, и беду, Как жили здесь когда-то на виду. Девчонки в сарафанах до колен Бежали в поле, покидая плен Домов, где пахнет щами и теплом, Где вечер коротают за столом. Люблю твои закаты и встаю С зарею, чтоб увидеть вновь твою Красу, что время, кажется, не тронет, Пока в душе частица рая тонет. Так пусть века проходят, не спеша, В селе старинном дышит вся душа. И каждый, кто хоть раз здесь побывал, Частицу сердца навсегда отдал.

Плачущий берег Дождь заунывно бормочет долгую, грустную сказку — сказку, рождённую в муках мрачно настроенной тучей. Берег кромсая, хнычет волна, жалуясь вслух на злодейство ветров, и из глубин ошалевшего леса птицы в паническом страхе кричат. Ветви гнутся под пошлым напором, словно под тяжестью старых утрат. Мир замирает в холодной агонии, краски уходят, оставив лишь тень. Капли стучат по листве обветшалой, вторят биенью дождливого дня. Небо устало роняет потоки, море вздыхает солёной тоской. Где-то вдали, за размытой дорогой, машет фонарик худой и босой. Слушай же, берег, о чём шепчут воды: в каждой волне — возрожденья заря. Даже когда всё вокруг замирает, жизнь продолжается, вечно паря.

Осенняя сказка дождя Дождь заунывно бормочет долгую, грустную сказку — сказку, рождённую в муках мрачно настроенной тучей. Берег кромсая, хнычет волна, жалуясь вслух на злодейство ветров, и из глубин ошалевшего леса птицы в паническом страхе кричат. Чёрные лужи глотают дождинки, слёзы небес, что с порывом летят. Листья кружатся в безумном танце, ветер срывает последний покров. Стелется туман над водой, словно дыханье продрогших веков. Только вдали, за туманом и влагой, теплится свет от ночного окна. Кто-то там ждёт, забыв про усталость, чтобы прогнать эту хмурь дотемна. Слушай же, сердце, осеннюю повесть: в каждой слезинке — грядущий апрель. Даже когда равнодушна природа, внутри нас теплится жизни качель.

Отцветают сады Отцветают сады, и лепестки, Как снежинки, летят на траву. Аромат уходящей весны Я с дыханием тихим вдохну. Облетает сирень, и сирень Пропитала дождём и теплом. В этот грустный прощальный день Мы с тобою вдвоём под зонтом. Отцветают сады, и вдали Где-то птица поёт о былом. Мы любовь до зимы сберегли, Но расстаться приходит черед. Отцветают сады, но в душе Остаётся их вешний мотив. И на новом, пустом этаже Я храню этот нежный изгиб.

Последний взгляд весны Отцветают сады, и вишнёвый снег Закрывает тропинки двора. Этот белый и нежный побег Умирает — ему же пора. Шелестят лепестки под ногой, Ветер гонит их вдаль по реке. А весна, как шальной конвой, Уже держит путь налегке. Мы стоим у калитки вдвоём, Ты роняешь цветок на ладонь. Отцветает всё, что живём, Остаётся лишь малая горсть. Кружат в воздухе белые сны, Закрывая последний просвет. Отцветают сады до весны, И другого спасения нет.

Прощание с весной Вот и весна уходит на покой, Помашет нам зелёною рукой. Цветы роняют лепестки в траву, Как будто шепчут: «Я ещё живу». Ещё вчера гремели соловьи, А нынче стихли песенки свои. Лишь ветер гонит облака гурьбой, Прощаясь с этой вешней красотой. Уходит май, и с ним уходит свет, Который дарят нам двенадцать лет. Но каждый год, как в первый раз, весна Приходит к нам, и вновь душа ясна. Мы провожаем этот нежный миг, Как будто бы последний материк. В душе печаль, но светлая она, Ведь осенью она нам не страшна. Весна ушла, но в памяти живёт, Как первый поцелуй, как сладкий мёд. Мы ждём её, и знаем: через год Она опять к нам в гости придёт.

Весна уходит Весна уходит, тает вдалеке, И лепестки кружат на ветерке. В саду сирень роняет свой наряд, И соловьи прощально не молчат. Ещё вчера всё зеленью цвело, И солнце грело, в окна к нам пекло. Сегодня же прохлада и туман, И дождик моросит, как из-под крана. Ушла весна, оставив нам мечты, И ароматы свежей красоты. Мы провожаем этот дивный миг, Вдыхая с грустью нежный, слабый крик. Но знаем мы: за летом вновь придет Другая жизнь, и время не уйдет. Весна вернётся, снег растает вновь, И в сердце возродится к миру любовь. А пока стоит прощальная пора, Когда природа смотрит из окна. Мы в памяти храним весенний свет, И ждём, когда наступит новый бред.

Свет уходящий На горизонте, в блеске растворенном, Лик Солнца врезался в простор — В немых долинах, по пустынным окнам Ко сну отходят люди с этих пор. И в том, как тени падают косые, Как звезды совершают свой подъем, Рождаются гармонии ночные, И в негу погружаемся со сном. Стихает гул, смолкают голоса, Лишь ветер гладит тихо листву. Луна взошла, и в капельках роса Рисует свет на каждом поутру. Так каждый вечер, полный тишины, Нам дарит отдых и покой. И мы, как будто с неба зачарованны, Встречаем ночь с открытою душой.

Ночная гармония На горизонте, в блеске растворенном, Лик Солнца врезался в простор — В немых долинах, по пустынным окнам Ко сну отходят люди с этих пор. И в том, как тени падают косые, Как звезды совершают свой подъем, Рождаются гармонии ночные, И в негу погружаемся со сном. Уходит день, оставив полутона, Мерцает первый свет в тиши. Земля, в прохладу вечера влюблена, Хранит дыханье каждой из вершин. А мы, забыв тревоги и сомненья, Внимаем шорохам и снам. Плывут созвездья в ритме откровенья, Даря покой безмолвным небесам.

Последний вздох весны Уходит май, и с ним уходит свет, Что так щедро дарили нам цветы. Весны прекрасной больше с нами нет, Остались лишь пустые суеты. Ещё вчера был слышен птичий гам, И воздух был пропитан лепестками. Сегодня тихо, по сырым лугам Бредут туманы серыми рядами. Кусты шиповника роняют свой наряд, Как будто плачут о былом тепле. И где-то в небе журавли летят Навстречу лету, что уже во мгле. Но я не верю, что конец всему: Ведь в каждом увяданье есть ростки. И я цветок на счастье сорву, Чтоб сохранить весны твоей куски.