Стихи о героизме

Последний бой Евпатий сражался до тьмы, За Рязань, за русскую честь. Хан Батый испугался чумы, Но герой не покинул то место.

Рязанский герой В Рязани огонь и печаль, Но мститель явился — Коловрат. Он рубил вражью сталь, За родину каждый был рад.

Евпатий Коловрат Богатырь, что Русь не предал, Встал стеной за Рязань. Хан Батый в бою изведал Коловратову грань.

Детство, опалённое войной В том сорок первом, в июньский зной, Мальчишка играл у реки. Вдруг гром раздался над страной, И вмиг исчезли все деньки. Отец ушёл на фронт с утра, А мать работала в цеху. Мальчишка с ночи до утра Топил печурку на дому. Он видел, как горели рожь, Как танки шли сквозь тишину. Он мог бы стать иным, ну что ж, Но выбрал Родину одну. Он рыл окопы, нёс бинты, Хоть был он мал, но был силён. Солдатам нёс воды цветы И верил: враг будет сражён. Теперь седой он старик, Сидит у Вечного огня. Внук рядом держит свой дневник, И дед глядит, слезу роняя.

Мальчик у обелиска Он помнит, как уходил отец В июне сорок первого, на рассвете. Остался с матерью, мал, не мудрец, Но в сердце война оставила метки. Он видел, как падали дома, Как плакали женщины, дети рыдали. Голод и холод — вот вся кутерьма, Но люди надежду в душе сохраняли. Он бегал с мальчишками по дворам, Собирал гильзы, искал похоронки. Мечтал, что однажды по вечерам Отец возвратится с войны к ним в сторонке. Но почтальон приносил треугольник, И мать, прочитав, замирала у двери. А мальчик всё ждал, хоть и был он безвольник, Что папа живой — он в победу не верил. Прошли года. Он стоит у плиты, Где выбиты тысячи скорбных фамилий. Сжимает цветы — они горячи и просты, Как память о тех, кто страну не забыли.

Серый герой Мышеслав — не человек, А отважный серый зверь. Он хранит свой домик век, Не откроет злым дверь.

Пирожок-герой Пирожок среди булок — герой без плаща, Сдобный строй не примет его, трепеща. Он начинкой набит, а они пустотой, И гордится своей он нелёгкой судьбой.

Бабушка Паши На фронте ты была не медсестрой, А светом, что пробился сквозь пургу. С усталой, но красивою душой Ты шла к бойцам по снегу, на лугу. Перевяжи, накорми, обогрей — Твой каждый жест был подвигом без слов. Ты говорила: «Потерпи скорей, Всё будет хорошо, без лишних слов». И в холоде, где стыла даже сталь, Ты оставалась нежной, как весна. Твоя любовь — святая, как хрусталь, И в памяти осталась ты одна.

Руки, что дарили жизнь Ты помнишь, бабушка, тот лютый холод, Когда стирала бинты до зари? Ты не роптала — молодость и молод, А просто шла: «Скорей перевяжи!» Носила воду в стылую палатку, Кормила раненых, уставших, злых. И каждому дарила ты загадку: «Потерпи, милый, я спасу твой стих». Ты говорила: «Будет всё в порядке», — И верили, смотрели на тебя. Твоя краса — не в бархате и складке, А в силе, что жила, любя.

Женщина в шинели В снегах войны, где стынет кровь и сталь, Она идёт сквозь пули и мороз. Ей юность не дана — одна печаль, Но свет в глазах, как от земных берёз. Солдатам шепчет: «Потерпи, родной, Всё будет хорошо, я рядом, жив…» И валится без сил, но в час ночной Вновь перевяжет, бинты закрутив. Красивая, усталая, как снег, Она спасала тех, кто верил ей. И в этой битве, где конец — успех, Она была сильнее всех смертей.

Сыну, ушедшему в бессмертие Сынок, ты улетел в бессмертие своё, Оставив нам лишь фото и жильё. «Носик» — позывной, что стал твоим щитом, Но не укрыл от пули за холмом. Твои друзья — «Радуга», «Веном», «Большой», «Жадный» и «Добрый» — все они с тобой. Вы вместе шли сквозь ад и через боль, Чтоб мир не знал, что значит быть рабой. Якутский мороз не выстудит тоску, Что мать несёт в пустом своём мешку. Ты не вернёшься в отчий дом весной, Лишь ветер стонет над твоей стеной. Но знай, мой сын, я не ропщу на рок, Ты выбрал путь, хоть был он так жесток. Спи, воин, под защитой облаков, Ты для меня — из самых лучших снов. Пройдут года, но имя твоё — свет, Который не погаснет, нет. Ты — гордость наша, боль и тихий плач, Прости, что не уберегли, палач.

Памяти Романа «Носика» Навеки двадцать два — и вечность впереди, Ты уходил в рассвет, оставив свет в груди. «Носик», ты был сыном, воином, мечтой, Якутская земля прощается с тобой. Там, за чертой, где тишина и дым, Ты встал в один строй с Радугой и Веном. «Большой», «Жадный», «Добрый» — братья по судьбе, Вы навсегда в нашей памяти, в мольбе. Не дописал письмо, не обнял мать плечом, Но подвиг твой не стёрт ни временем, ни чем. В окопах той войны, где каждый шаг — как крест, Ты нёс свой долг до самых до небес. Теперь в краю, где вечные снега, Твой дух парит над сопками, строга. И каждый, кто тебя любил и ждал, В молитве имя тихо повторял. Спи спокойно, Роман, твой бой окончен, Ты навсегда в сердцах, ты не заточен. Позывной твой — как эхо среди скал, Кто жил как воин — тот бессмертным стал.

Филин и Шайтан Под Михайловкой ветер свинцовый стучал, Где «Филин» и «Шайтан» свой последний привал Встречали в окопе, сжимая автомат, Чтоб не дрогнул ни шаг, не ослаб солдат. Шестая рота, второй батальон, Пятьсот шестой полк — их последний закон: Держать высоту, не пускать, не сдавать, И друг друга в бою до конца прикрывать. Иван-«Филин» смотрел в небеса сквозь прицел, «Шайтан» заряжал и молиться не смел. Взрыв — и навеки сомкнулись глаза, Но память о них не сотрут адреса. Над Михайловкой тихо шумят тополя, Где вместе погибли два друга, два «я». Их души уходят в бессмертный полёт, Где «Филин» и «Шайтан» — это вечный народ. Мы помним, как в бой уходили они, Короткие письма, скупые огни. Спасибо, ребята, за мир и за свет, Для вас не погаснет российский рассвет.

Двое из шестой роты В полку пятьсот шестом, где дивизия — двадцать семь, Второй батальон, шестой роты опора — совсем Не много осталось: «Филин» и «Шайтан» — два бойца, Что вместе держали окопы у самого рта. Под Михайловкой август горел и вздыхал, И каждый патрон, как последний, считал. Иван и товарищ — два имени, две души, В бою не искали ни славы, ни тишины. Приказ был: держаться. И дрогнула степь, Когда «Шайтан» крикнул: «Успеем, терпеть!» Но пуля настигла, и «Филин» упал, И рядом с ним друг свой последний привал Нашёл навсегда. Михайловка, спи, Герои остались в бессмертной любви. Шестая рота, второй батальон, Вы — вечная память, вы — наш небосклон. Склоняем знамёна, прощайте, орлы, Для вас не нужны ни венки, ни хвалы. Вы просто ушли, чтобы мы все могли Под мирным небом растить тополя.

Страж закона Он — тень грозы, что нависает вдруг Над теми, кто закон переступает. Ни днём, ни ночью не смыкает рук, И каждый вздох преступник его знает. Тверда длань, и сердце — как гранит, Усталость не берёт его в полон. Он злую волю в корне прекратит, И не даст шанса тем, кто вне закона. Но есть мгновенья: тишина, окно, И чашка чая, и улыбка тенью. Он просто человек, но всё равно Готов к борьбе в любое воскресенье. И в час, когда беда стучится в дверь, Полковник снова твёрд и непоколебим. Он — щит для нас, он — наш хранитель, верь, С законом и добром неразделим. Так пусть же светит звездой его погон, И знают все: порядок нерушим. Пока на службе этот батальон, Спокойно спим, и верим, и любим.

Полковник Когда над городом сгущается тьма, Полковник на посту — закон и сила. Преступность, словно хитрая чума, Пред ним бессильна, как бы ни грозила. Он день и ночь стоит на страже прав, Тверда рука и взгляд его суровый. Любой злодей, свой замысел избрав, Уже дрожит, почуяв шаг стальной. Но есть у полковника свой покой: В минуты редкой тишины и лени Он смотрит в окно, чай берёт рукой, И тень улыбки на его лице. А коль беда — он снова начеку, Встаёт стеной, готовый к новой схватке. Без устали, в любом он сквозняку Несёт закон, как факел в лихорадке. Так пусть же знает каждый, кто дерзнёт Нарушить мир и наш покой беспечный: Полковник наш бессменно бережёт Порядок, честь и долг свой безупречный.

Несгибаемый Ни шанса злодею — таков его путь, Полковник не знает преград. Усталость сотрёт, чтоб закон не свернуть, И снова в дозор, словно ад.

Часовой закона Полковник на страже — гранит и броня, Ни ночь, ни усталость ему не страшны. Гроза для злодея, опора для дня, А в редкий затишье — глоток тишины.

Тихий герой Он не любил громких слов и парадов, Обычный парень из простых дворов. Но в час, когда стране нужна отрада, Ушёл туда, где ждали, без оговор. Две буквы — СВО — как приговор, Но он пошёл, чтоб защитить покой. Родители, примите наш укор За то, что мир не сберегли с тобой.

Маршруты судьбы Пыль дорог и шум колёс — Это наш обычный фон. Каждый за рулём — герой, Наш автопарк — как дом.

Ночной пожарный Глаза сомкнул — и вот во сне Он тушит пламя на стене. Но завтра вновь они с утра Спасают Родину от огня.

Воспитатели войны В те годы, когда грохотали снаряды, И небо чернело от дыма и бед, Воспитатели в детских садах, как награда, Детям дарили надежды и свет. Они заменяли и маму, и папу, Учили считать и читать по слогам, Под гул самолётов, в бомбоубежище, в штапе, Держали ребячьи ладошки в руках. Игрушки из тряпок, чернила из сажи, Рисунки на клочках газетной бумаги, Они сохраняли тепло и отвагу, Чтоб дети не знали военной отваги. Спасали от страха улыбкой и сказкой, От голода — кашей из горьких лепёшек, В глазах их светилась незримая ласка, Как будто бы мир был по-прежнему хорош. Потом, когда стихли раскаты войны, И солнце взошло над разбитой страной, Воспитатели эти, как свет тишины, Остались в сердцах у детей всей страной.

Воспитательница военного времени Она вела детей сквозь холод и метель, В пальто на вырост, в валенках с чужой ноги. Им снился хлеб, а в яслях — промозглая постель, Но сказки на ночь были вместо пироги. Она учила буквы выводить золой На почерневших от копоти листах, И каждый день, рискуя жизнью, шла домой, Чтоб завтра вновь держать тепло в своих руках. Детишек малых — тридцать душ за ней одной — Она укрыть пыталась от военных бед. Игрушек нет, но был в глазах её покой, Когда звучал над городом «воздушный след». Она стирала слёзы, врачевала страх, Шептала: «Мама скоро, вот придёт с войны…» И в сорок первом, в сорок пятом, на полях Её молитвы были Родине слышны. Потом Победа. Дети выросли, ушли. Она одна в пустом, холодном детсаду. Но в каждом сердце, что спасли, что сберегли, Осталась светлая, как в детстве, звезда.

Стиральный подвиг Брат сегодня в душе — герой, не иначе: Стирка белья — его удачная задача. Мама с сестрой будут рады, без сомненья, Ведь в чистоте — залог хорошего настроенья.