Стихи про зависимость

Разрыв во сне Второй куплет: Твой образ — стёртый кадр В моём кино без финала. Другие — просто фон, А я всё ищу зеркала. В каждой песне — твой голос, В каждой встрече — обман. Сердце выжжено дотла, Этот сон — мой талисман. Припев: Только с ним. И нет ответа. Тишина. А в ней вопрос: Встречаешься с кем-то? С ним и только в своих снах. Забыть кого-то, кто в душу впал — Это как предать себя. Рыдать пока никто не видит — Это истощать себя. Зажимаю рот ладонью — Не могу дышать. Без него я вновь так сильно Боюсь дышать. Он только в моих снах.

Захват Ты тихо проникла в сознанье мое, Исчезло всё то, что считала своим: И лес, и то море, и свист соловья, Теперь я живу только голосом твоим.

Конфетный секрет В детсадовском туалете тишина, Оленька и брат — игра одна. «Раздевайся, сестра, не робей», — Команда знакомая ей. Платье и майка летят на пол, Трусики следом — вот прикол. Оленька плачет, но знает она: Скоро конфета будет дана. Попка болит, но брат добрый такой, Он покупает ей «Коровку» порой. Сладко во рту, а на сердце — грусть, Но брату она говорит: «Ну и пусть». Игра повторяется день ото дня, Оленька молчит, любя. Секрет, словно камень, на дне, Конфеты — как цепи вдвойне. Пять лет всего, а уже тюрьма, Но брат — это вся её семья. Оленька терпит и держит рот, Конфетный секрет не умрёт.

Секрет Оленьки Оленька маленькая, пять лет, Братик её за руку ведёт. В туалете тихом, где света нет, Снова игра у них настаёт. «Снимай платье, майку и трусы», — Голос брата тих и суров. Оленька плачет, но без грозы, Помнит про вкус сладких даров. Попка болит, но молчит она, Любит брата, хоть боль и стыд. Конфеты потом — вот цена За то, что секрет сохранит. В садике дети играют в кружки, Оленька молчит, не говорит. Гладит под платьем синяки, Но главное — брат не сердит. Она не расскажет никому, Как больно и страшно порой. Конфеты и брат — всему, Хоть плачет она под луной.

Тишина на краю В кармане мятый список добрых дел, Но пальцы помнят только дрожь и жар. Я день за днём всё делал, что хотел, И каждый раз срывался на удар. Стекло и снег — два белых полотна, Одно блестит, другое тает в срок. Я выходил из каждого окна, Но вновь вползал на собственный порог. Мне говорили: „Встань и просто живи“, А я не знал, что значит просто быть. Внутри меня сражались два ножа, И кровь текла, чтоб рану не забыть. Теперь стою на кухне у плиты, И чайник свищет, как ночной состав. Я не ищу для большего мечты, Лишь бы не слышать этот тихий нрав.

Разбитые зеркала Я просыпаюсь в пятый раз за ночь, Часы ползут, как будто бы в смоле. И рук своих хочу я превозмочь, Но память тонет в мутном хрустале. Мы заливали горечью тоску, Пытаясь боль утопить навсегда. Но тени всё ползут по потолку, И не смыкаются глазами города. Я строил дом из пепла и огня, А он рассыпался в сухой пыли. И кто-то тихо шепчет: „Ты меня Забудь, как сны, что мимо проплыли“. Семь лет я ждал, когда наступит свет, Но свет погас, оставив только тьму. И вот стою у края, и ответ Не нужен мне — я сам себе тюрьму.

Серые нити Промозглый вечер вплавил плечи в табурет, И счетчик щелкает — уходит ровный час. Он смотрит в стену: здесь ответа нет, Здесь только пыль, что оседает всякий раз. На подоконнике — засохший мандарин, Он пахнет детством, спрятанным в коробку сна. Быть может, завтра выпадет один Маршрут без петель, но не его вина. В трёх остановках — облупившийся вокзал, Где поезда уходят, не спросив билет. Он как-то раз зачем-то убежал, Но вереница дней вернула в тот же бред. Часы идут, и стрелки входят в поворот, Как в колею, где катятся года. Он помнит горечь, что зовется «недочёт», Но не меняет в буднях ничего́. Осталось только ждать, когда утихнет дрожь В руках, по-прежнему сжимающих пустоту. Он снова соберет свою пропажу-ложь И выйдет в ночь, как в будущем в мечту.

Тени прошлого В карманах осени — пустые пачки сигарет, Промокший воротник, озябший контур губ. Он снова ждет, когда в глазах погаснет свет, И снова будет делать вид, что он не глуп. Маршрут до дома — восемь остановок тьмы, Проспект скользит, как бесконечный сон во сне. Он помнит вкус последней, страшной кутерьмы, Когда казалось — мир разбит на частине. А на столе — круги от чашек и тоска, И телефон молчит, как старый манекен. Он замирает, будто слякоть у виска, И прячет руки в рукава сменяя тени стен. Здесь нет ни слез, ни криков, ни хмельных причуд, Лишь тишина заводит свой глухой роман. Он намокает, словно старый, рваный чудо-груд, И давит кашлем в переполненный карман. Когда-то город был огромен и жесток, Теперь он сузился до края мостовой. Он не боится смерти — смерть есть просто срок, Ему страшнее день, когда он сам не свой.

Работа и тишина Тяжелые руки, соленый пот, Цеха бесконечные, гул станков. Здесь каждый день одно и то же: взлет Усталости, сжатой в тиски оков. А вечером — комната, плесень стен, Замкнутый круг: магазин, диван. Кто-то считает, что это плен, Но выбора нет: или так, или вранье. Странное дело — привычка лгать — Лгать самому себе, что всё путем. Игла или стопка, кому как дать, Чтобы забыться в дыму густом. Но кто-то упрямо сжимает кулак, Срывая обои с сырых углов. Пишет на стенах: «Ты можешь!» и знак Стрелки, ведущей от старых оков. И снова на смену, под вой станка, Где время застыло в соленом поту. Ни слова, ни звука, лишь рука Рисует на коже простую черту.

Путь Всё то же утро на разбитом стекле, Трещина зеркала — как сетка вен. Кто-то здесь плакал вчера при луне, Смывая остатки с потемневших стен. Костяшки стерты, дыхание — ртуть, Часовая стрелка ползет, как во сне. Пальцы дрожат, пробуя затянуть Остывшую тяжесть на самом дне. За окнами дождь вымывает слова, Которые раньше держались едва. Пустая тетрадь и сухой абажур, В горле — осколок последних «не трусь». Но кто-то не спит, поднимая свой щит, Учится дышать, где разбитые грудью. И серым утром без фальши и лжи Встает и уходит, почти не рискуя. Беззвучно ступая по гулкому дну, Где каждый простуток — как взвешенный груз. Ни слова упрека, ни «я устаю», Лишь тихое: «Завтра опять повторюсь».

Зависимость Кофе, матча — микс бодрящий, Но эффект не тот, увы. Я как муха в супе спящий — Не спасают и волхвы.

Мой яд Ты — мой яд, который слаще мёда, Каждый день я пью тебя до дна. Эта страсть — моя неволя, не свобода, Ты одна, но для меня — одна стена.

Без тебя Я не сплю три недели, нервная система на пределе, И только взгляд твой может дать мне цель. Ты как спасательный круг в бушующей воде, Без тебя я пропаду в своей беде.

Пленник чувств Плачу любовью. И без сдачи. Решаюсь больше не любить.. Но преклоняюсь. А иначе Зачем тогда мне вовсе жить?

Только Маша Только ты, одна лишь ты нужна, Капли счастья в сердце берегу. Маша, для меня ты так важна, Я с тобой и без тебя не могу.

Цифровой друг Ты упакован в лаконичный стиль, Внутри — процессор, память, сотни сил. Безмолвный спутник в суете дорог, Ты — мой помощник, но не дай мне Бог.

Ушедшее детство Илья, в четырнадцать дымок и кач, Ты думал, что свободу обретешь. Но детство улетело, словно мяч, И ты его уже не вернешь.

Первый шаг Четырнадцать лет, Илья, трава и кбал, Казалось, что взрослеешь ты в игре. Но детство ты бездумно растерял, Оставшись в проигрышной стороне.

Трава забвения Илья курил траву в четырнадцать лет, Качался, будто мир вокруг плывет. Но в этом сне реальности уж нет, И детство незаметно пропадет.

Ранний путь В четырнадцать Илья курил и кбал, Считая это крутизной своей. Но детство он бездарно потерял, Став жертвой глупых и опасных дней.

Ильин выбор Илья в четырнадцать познал дурман, Качался в танце, теряя свет. Но взрослый мир — не детский балаган, И за ошибку держит он ответ.

Горький дым В четырнадцать Илья курил траву, Качался в ритме, словно на волне. Но детство улетело в синеву, Оставив тень на детской стороне.

Разбитое зеркало Ты смотришь в зеркало — там незнакомец, Глаза пустые, кожа — как пергамент. Наркотик — это злой, бездушный компас, Который вёл тебя в туман, как в гавань.

Выбор Скажи «нет» первой, глупой, лишней дозе, Пока не поздно, пока сердце бьётся. Наркотик — это яд, а не наркоз, И тот, кто выбрал, больше не проснётся.