Психологическая лирика

Молитва на прицеле Я — снайперша, и это клеймо Легло на сердце тяжким грузом. Моя работа — смерть и тьма, А дома ждут с укором, скупо. Вот я лежу на чердаке, В прицеле — силуэт чуть зыбкий. И пуля в тёплом кулаке Готова сделать мир беззыбким. Я вижу: он идёт, смеясь, Не зная, что уже — мишень. И я молю, чтоб эта связь Прервалась, но настанет день. Когда-нибудь я брошу ствол, Уйду в поля, где ветер волен. Но будет сниться тот посёл, Где я лишила жизни волю. Прости меня, Господь, за кровь, Что я пролила по приказу. Я не герой, я лишь любовь Храню в душе, как светоч разуму.

Исповедь снайперши Я помню каждый выстрел, каждый вздох, Как пуля рассекала тишину. В прицеле — человек, что так далёк, Но я сжимаю спуск, иду ко дну. Мне говорили: «Родина велит», И я стреляла, не жалея слёз. Но каждый раз, когда огонь горит, Я вижу лица тех, кого унёс. Моя винтовка — верный, хладный друг, Она не знает жалости и мук. Но я в ночи, когда стихает звук, Молю прощенья, сжавшись в тесный круг. Я не хочу убийством добывать Покой и мир для тех, кто ждёт меня. Ведь я устала вечно выбирать Меж долгом и душою, что храня. Пусть кто-то скажет: «Ты — герой страны», Но я — всего лишь женщина в строю. Мне снятся сны, что мы с тобой равны, Но я оружье завтра вновь возьму.

Прозрачный человек Прохожу по улице — взгляды скользят сквозь меня, Никто не заметит, не скажет: «Привет, как дела?» Все заняты жизнью, а я — просто тень на стене, Невидимка в толпе, и не видно конца. Я слышу их голоса, но они не для меня, Смех обрывается, стоит мне подойти. Я будто из стекла — прозрачный, пустой, И никто не хочет внутрь заглянуть. Скажите, зачем я такой? Почему я один? Ведь я тоже умею любить и страдать. Но мое отражение — лишь в лужах дождя, А в глазах прохожих — пустая стена. Невидимка, невидимка — я невидимка, Как будто меня стерли ластиком с листа. Я кричу, но мой крик превращается в шепот, И никто не услышит, не сдвинет моста. Но однажды я выйду из этой тени, Сброшу невидимость, как старую кожу. И тогда, может быть, кто-то скажет: «Ты здесь?» И я улыбнусь — и стану собой.

Невидимка Люди не видят меня, когда я прохожу мимо, Никто не обернется — я невидимка. Вокруг голоса, смех, все куда-то спешат, А я, как всегда, снова сам по себе. Скажите, почему я один в этой толпе, Почему мой голос тонет в шуме дня? Я кричу — но никто не слышит меня, Я стою — но проходят сквозь, как сквозь тень. Невидимка, невидимка — я невидимка, Прозрачный, как воздух, беззвучный, как снег. Я ищу хоть один взгляд, хоть одно слово в ответ, Но мир равнодушно скользит мимо. Может, я сам виноват, что стал невидимкой, Что спрятался в скорлупу от чужих глаз? Но как выйти наружу, если страх за горло берет, Если каждый прохожий — как зеркало, пустое для нас. Я хочу быть замеченным, хочу быть живым, Разорвать эту тишину, этот холодный панцирь. Но пока я стою на краю, не решаясь шагнуть, Я остаюсь невидимкой — и это мой приз.

Личина Я мастер прятать боль за слоем грима, Где каждый жест — заученная роль. И никому не ведомо, как зримо В груди моей живет глухая боль. На людях я — веселый и беспечный, Шучу, смеюсь, поддерживаю тон. Но в тишине я чувствую, что вечно Ношу на сердце тягостный заслон. Когда же вечер гасит все огни, Я сбрасываю этот груз на время. И слезы, что сдержал в течение дня, Ложатся на подушку тяжким бременем. Ты тоже носишь маску, я ведь знаю, Скрывая шрамы, что не зажили. Мы все за ней по-своему страдаем, Боясь признаться в том, что мы могли. Но если ты заметишь чей-то взгляд, Где за улыбкой прячется печаль, Протянешь руку — будет пусть наград Тем, кто срывает маску, видя даль.

Искушение Пришла одета, юбка, рубашка, взгляд испуган, Напряжена — как будто мир вокруг потух. «Проходи», — говорю, и шаг наш друг за другом Ведёт в комнату, где чувства — сущий пух. «Дай на тебя взглянуть», — и я смотрю: Лицо, две груди, талия, живот. Повернул спиной, руку на плечо кладу, Второй скользит по коже, млеет рот. По жопе, между ягодиц нажал — она Пытается отстраниться, но шепчу: «Нельзя, Хотя ты можешь уйти — здесь нет замка». «Извините, остаюсь», — сдаётся вся. Снова ладонь по ягодице, к промежности — Она не дышит, замерла в руке. И в этом жесте — больше, чем словесности, Мы тонем в чувств бурлящем потоке.

Серые нити Промозглый вечер вплавил плечи в табурет, И счетчик щелкает — уходит ровный час. Он смотрит в стену: здесь ответа нет, Здесь только пыль, что оседает всякий раз. На подоконнике — засохший мандарин, Он пахнет детством, спрятанным в коробку сна. Быть может, завтра выпадет один Маршрут без петель, но не его вина. В трёх остановках — облупившийся вокзал, Где поезда уходят, не спросив билет. Он как-то раз зачем-то убежал, Но вереница дней вернула в тот же бред. Часы идут, и стрелки входят в поворот, Как в колею, где катятся года. Он помнит горечь, что зовется «недочёт», Но не меняет в буднях ничего́. Осталось только ждать, когда утихнет дрожь В руках, по-прежнему сжимающих пустоту. Он снова соберет свою пропажу-ложь И выйдет в ночь, как в будущем в мечту.

Тени прошлого В карманах осени — пустые пачки сигарет, Промокший воротник, озябший контур губ. Он снова ждет, когда в глазах погаснет свет, И снова будет делать вид, что он не глуп. Маршрут до дома — восемь остановок тьмы, Проспект скользит, как бесконечный сон во сне. Он помнит вкус последней, страшной кутерьмы, Когда казалось — мир разбит на частине. А на столе — круги от чашек и тоска, И телефон молчит, как старый манекен. Он замирает, будто слякоть у виска, И прячет руки в рукава сменяя тени стен. Здесь нет ни слез, ни криков, ни хмельных причуд, Лишь тишина заводит свой глухой роман. Он намокает, словно старый, рваный чудо-груд, И давит кашлем в переполненный карман. Когда-то город был огромен и жесток, Теперь он сузился до края мостовой. Он не боится смерти — смерть есть просто срок, Ему страшнее день, когда он сам не свой.

Синдром бога Ты веруешь в Христа, но не как все, В твоей душе особенный изъян. Ты с Ним на равных, как на полосе, Где ты — пилот, а Он лишь талисман. Молитвы шепчешь, требуя чудес, Как будто Бог обязан отвечать. Но в небесах есть свой святой процесс, Нельзя команды свыше назначать. Твой крест тяжел, но ты несешь его, Считая, что избранник и пророк. Но вера без смирения — мертво, А гордый дух — духовный лишь порок.

Разведчики Весь день таились в старом доме, Не шевелясь, зажав дыханье. Они следили в узкой щели За чьим-то детским обитаньем. Там девочки, забыв про всё, Смеялись, прыгали, играли. Они не ведали, что вот Глаза чужие их застали. И вдруг одна из них разделась, Сняла всё лишнее до тела. Мальчишки замерли, зарделись, Душа от счастья онемела. А та, не зная, что за ней Следят с волнением и страхом, В лучах заката, меж теней, Казалась им священным знаком. Узнав запретное так рано, Они потом не спали ночью. И в мыслях – линия изгиба Манила и сбивала с толку очень. Но всё прошло, забылся дом, И те мгновенья стали былью. А девочки, уже с другим, Своей красой их не корили.

Внутри Сердце — птица в клетке рёбер, бьётся в панике глухой. Воздух кончился, и небо давит чёрной бахромой. Пол уходит из-под ног, стены сузились до точки, Время скручивает жизнь в ледяные, злые строчки. Кто придумал этот страх, что живёт в грудной клетке? Он сжимает горло туже, чем тугие петли сетки. Я молю: «Остановись, дай хотя бы вдох украдкой», — Но волна идёт за волной, оставляя только ватки. Тишина звенит стеклом, свет мерцает, как в бреду. Я держусь за эту мысль: «Я сейчас не упаду». Ты прости меня, мой мир, я не трус и не калека, Просто страшно быть собой, когда страх — внутри человека.

Волна Это не грусть и не злость — это просто волна страха. Она приходит без стука, как в дверь без замка плаха. В груди — натянутый нерв, в горле — комок из ваты. Мир расползается вширь, становится угловатым. Я хватаюсь за пульс, за стену, за чью-то руку, Но страх — это вечный круг, замыкающий муку. Он шепчет: «Ты не сбежишь, я — твой личный преследователь», — И я падаю вниз, как в пропасть, как в тёмный зритель. Но я знаю: пройдёт, как проходят все штормы и бури. Я дождусь тишины, я открою окно в лазури. Просто дай мне пять минут, чтобы выдохнуть эту бурю, И тогда я скажу тебе: «Спасибо, я жив, я выжил».

Стеклянный шёпот Вдруг — как обухом по темени — сердце падает в провал. Я не знаю, что случилось, я не знаю, кто позвал. Воздух стал водой солёной, лёгким не хватает сил. Кто-то в грудь воткнул иголку и тихонько попросил: «Не дыши, замри, не двигай, мир сейчас сойдёт с ума», — И послушная, я внемлю, и схожу с ума сама. Страх — не чувство, это тело, что живёт по своим правилам, Он сжимает позвонки, делает меня растением. Я не воин, я не жертва, я — дрожащая струна, Что звенит в пустом пространстве, никому не слышна. Но я знаю: это кончится, как кончается гроза, Просто вытри мои слёзы и в глаза мне посмотри.

Невидимый враг Он приходит без лица и имени, Ломает ритм, сбивает с ног. Я задыхаюсь в этом имени Страха, что выбрал этот срок. Всё тело — натянутый провод, Готовый лопнуть в любой миг. И нет нигде спасенья, повода Поверить, что это лишь миг.

Прилив Накатывает вдруг — без стука, Без предупреждений, просто так. В груди — ледяная разлука С покоем, и каждый шаг — мрак. Дрожат ладони, воздух режет, Как будто сердце — на игле. Никто не видит, кто бы свежий Вдохнуть помог на этой мгле.

Внутри меня Вдруг сердце — птица в клетке рёбер, Дыханье спёрло, мир померк. Внутри — разряд, как будто обер Сорвало с проводов навек. Земля уходит из-под ног, В висках стучит паничный молот. Я замираю у дорог, Где каждый звук — как острый молот.

Невидимый бой Спокойна внешне, но не внутри, И макияж скрывает дрожь. Публики страх её парит, А помощь — её души ложь? Нет, правда.

Тихая сила Она спокойна, как гранит, И макияж — её доспех. Публики шум её томит, Но помощь — её светлый смех.

Двойная жизнь Внешне спокойна, как вода, И губы ярко накрашены. Но публики боится она, А в помощи — её душа.

Ночной побег Ты бежишь не от людей, а от себя, От раскаянья, что в душе не унять. Не мир страшен, а осознанье, любя, Что признать своё покаянье — это понять. В тенях ночи ищешь ты тихую гавань, Но совесть не спит, она рядом всегда. И в сердце, как пламя, горит эта явь, Не давая отрадам, лишь страх и беда.

Огонь в груди Ты убегаешь не от чужих глаз, А от раскаянья, что в душе поселилось. Не мир пугает, а свой собственный глас, Что шепчет о покаяньи, что в сердце забилось. В ночи ищешь ты укрытия, спасенья, Но совесть не дремлет, она — твой сосед. И в сердце, как факел, горят сожаленья, Не зная отрады, лишь мучающий свет.

Тени совести Ты бежишь от людей, но не от вины, От раскаянья, что гложет изнутри. Не мир страшен тебе, а свои же черты, И признание в том, что ты сам не в ладу. В ночных тенях ищешь ты тихий приют, Но совесть бодрствует, не даёт отдохнуть. И в сердце, как пламя, тревога живёт, Отрады не зная, лишь страх и невзгоды.

Бегство от себя Ты убегаешь не от людей, Ты бежишь от своего раскаянья. Тебе страшен не мир, а осознанье, И признание своего покаянья. Ты ищешь спасенья в тенях ночей, Но совесть не спит, она с тобой рядом. И в сердце твоём, как огонь свечей, Горит этот страх, не давая отрадам.

Тайный выпускник Звонок последний — не просто звук, Для парня это секретный урок. Он злой, но хороший, в душе недотрог, И взгляд его колкий, как острый крюк. Он учится старательно, хоть ленив порой, И думает о деньгах, о будущем своём. Он вредничает иногда, но в сердце — покой, С компьютером на «ты», в тишине своём. Он самостоятельный, шутки бросает в тиши, Не любит дежурство, но смел до конца. Последний звонок — это шаг вглубь души, Где злость и серьёзность сольются в лица.